Ницца, когда в ней жил Бунин и Дягилев

Сразу кажется, что Лазурный Берег и русские люди – моменты абсолютно несовместимые, но на самом деле связь есть. И довольно прочная. Именно там сходятся две России: одна утраченная, другая – та, что есть у народа сейчас.

Ведя разговор о Лазурном Береге, нельзя не взять манеру Саши Соколова, у которого и яркие лучи солнца между деревьев, и тайные тропинки с примятой травой, и открытые террасы со следами от купальника на теле.

Места здесь на самом деле напоминают старые дачные посёлки – там буквально всё говорит об особенном настроении и чувстве жизни. Тогда она ощущалась невероятно сладко и размеренно, так, что каждый мог почувствовать её ход и движение. Походы на пляж – не единственное удовольствие жителей. Для них ничего не стоит и отправиться в соседний город погулять или в гости. Они не закрываются в домах для ужина – они ходят в рестораны, они накрывают на собственных балконах, скрываясь лишь за витиеватыми решётками. Там быт превозмогает скуку: становится интересно общаться со знакомыми, встретив кого-то посреди улицы, работать, ходить на рынок, проводить время с семьёй. И, конечно, никуда без доли художественного – великие классические романы, миры детективов или фантастики читаются жителями со всей охоткой. Да и вообще любая литература, что попадалась под руку, беспрепятственно постигалась.

Однако самым важным оказываются здесь не шелестящие страницы книг, а связь времён, связь мест с людьми, которые когда-то здесь бывали и вершили что-то по-настоящему великое. К примеру, в этом доме Набоков кропотливо работал над «Даром» и завершал его, а в этом удалось остановиться Чехову. Кажется, что вот-вот возникнет призрак отеля, который располагался неподалёку раньше: там, как поговаривают, смерть настигла Савву Морозова. Неизвестно только, сам он ли к ней пришёл с пулями, либо его застрелили. А вот и пляж, названный в честь легендарной русской балерины – да, той, о которой все сразу думают. В двух шагах, немного выше, вилла Belvedere, известная соприкосновением с четой Буниных – именно они снимали её лет двадцать точно.

С того момента, как Лазурный берег стал доступным для русских людей, там их побывало немало, начиная с элегантных писателей, поэтов и художников и заканчивая революционерами, игроками и даже политическими деятелями. Факт их пребывания скрыть никак нельзя – следы так или иначе остались разбросанными по всему Лазурному Берегу, будто маленькие алмазы, потерявшиеся в колючей пляжной гальке. Как увидеть? Да просто посмотреть вниз – под ноги.

Как это начиналось

Да, лучше всего в появлении первых крупных поселений винить ионийских греков – именно эти любопытные люди с зачатками исследователей начали размещаться на побережье. Сперва на пересечении VII–VI веков до нашей эры зародилось такое государство, как Массалия, позднее ставшая Марселем, а после появилась и Никея-Ницца – в IV веке тоже до нашей эры.

Марсельские рестораны примечательны тем, что находясь внутри можно подумать о том, что кто-то, кто впервые заселился на землю, заводил знакомства с Анаксименом или Анаксимандром – греческими философами.

Далее побережье несколько теряется в истории: его накрывает общими, как для западной цивилизации, событиями… И война, и период завоевательных нашествий, и болезни. Не обошлись и без переходов через империи, были и герцогства, шли мимо королевства и государства. Лишь в начале 60-х годов 19 века побережью удалось обрести официальные закреплённые границы. Это случилось, когда Ницца примкнула к Франции, перейдя от Сардинского королевства. Купили и несколько городов – Княжество Монако лишилось Рокбрюна и Ментоны.

Как Лазурный берег получил своё название – отдельная история, ведь всего-навсего тому
поспособствовал малоизвестный французский писатель Стефан Лежар. Он выпустил собственный одноимённый роман в 1881 году. Там было множество эпитетов, теряющихся между путевыми заметками, но один из них, как называется, «выстрелил». На фоне потускнела даже посредственная художественная ценность творения.

Русские: первые шаги

19 век – знаменательный период. Тогда русским впервые удалось попасть на Лазурный берег. Конечно, это больше было похоже на климатическую миграцию с целью излечения заболеваний дыхательной системы вроде астмы или туберкулёза. Здешний воздух способствовал выздоровлению.

Тем не менее, были и другие поводы отправиться на побережье. Например, в 1850 году Герцен, имевший трудности в политической сфере, вынужден был уехать в Ниццу (когда она ещё не входила в состав Франции, откуда был выслан публицист). Он устроился на Promenade des Anglais, а в его распоряжении оказался дом в два этажа, ещё и с садом. Герцен тут же отправил письмо товарищу, восторженно рассказывая о том, что никогда раньше для него не было такого климатического комфорта, как здесь – даже жара не казалась помехой.

Однако не всё было так положительно – в Ницце Герцена ждали неудачи. Сперва это неприятная измена жены с другом (к слову, это был адресат вышеупомянутого письма), затем горем стало крушение парохода на пути в Ниццу, ведь на нём плыла его семья: мать и сын. И в итоге волны печали принесли и смерть жены, которую похоронили на Cimetière du Château, собственно, в Ницце, где через 16 лет лёг и сам Герцен – только его перевезли из Парижа, установив поистине большой памятник.

Среди посетителей Ниццы находился и Гоголь, который остался там на зиму 1843-1844 годов, пытаясь заняться «Мёртвыми душами», но второй том не слишком-то и удался. Да и понятно, почему – Ницца казалась раем, солнце было маслом, воздух – чрезвычайно летним. В таком «совершенном спокойствии» мало кто смог по-настоящему сосредоточиться.

Александр Куприн – один из тех, кто совсем по-другому посмотрел на Ниццу, оказавшись там в начале 20 века. Для него она показалась сплошным «человеческим недоразумением». Тут же Юлий Цезарь, Петроний и Август, которые совершенно не воспринимали Ниццу, считая это место болотистым и окутанным малярией. Там можно было держать лишь рабов, вольноотпущенников и, в конце концов, гладиаторов. Идеальными местами для жизни считались Cimiez или Frejus, где возникли увековечивающие памятные цирки – прочные даже перед лицом истории и времени.

Королева Виктория в корне изменила положение вещей – ей на самом деле чем-то понравилось «болото». Ницца стала модным курортом, для которого английский снобизм, дурачество русских, чрезмерная вежливость французов и неустойчивые финансы американцев вполне подходили.

А по сути вещей – Куприн ошибался. Королева Виктория посетила Ниццу лишь в конце 19 века, когда в этих краях появились не только русские, но и вполне обживались англичане. Вдова Александра Фёдоровна, приехавшая в Ниццу в 1856 году, поспособствовала массовому паломничеству соотечественников.

Визит оказался пышным – оно и неудивительно, как для небольшого городка курортной направленности. В свите Александры Фёдоровны оказалось четыреста человек, которые буквально захватили все более менее приличные апартаменты в Ницце. Всё потому, что у русских были деньги. Стоимость, предлагаемая за квартиры, в среднем вдвое или втрое превышала те, которые платили старожилы курорта – англичане. Мест для отдыха, получается, просто не оставалось. Кажется, что это был своеобразный реванш русских за поражение в Крымской войне.

Однако один курортный сезон не стал минимумом для русских. Англичане негодовали, будто бы эти люди внесли в Ниццу им свойственную суету, отличительную суматоху. Скорее всего, между строк читалось недовольство масштабным строительством, начатым во второй половине века.

Русские курортники скупали недвижимость: местные виллы, например, после расширяли их. Кто-то приобретал землю и начинал своё строительство с нуля. Барон фон Дервиз затеял один из самых масштабных проектов – замок Вальроз. Может показаться, что это иностранец, но на самом деле это русский человек, Павел Георгиевич.

Барон, который добился финансовой стабильности благодаря строительству железных дорог, выкупил 10 гектаров земли в Valrose, чтобы возвести громадный замок, выдержанный в готическом стиле. В осуществлении проекта приняло участие более 800 человек. Это позволило максимально быстро построить замок, всего за три года. Кажется, что такие темпы – только плюс, однако это практически полностью остановило другое строительство в Ницце. Попросту не осталось рабочих… На данный момент замок – один из факультетов местного учебного заведения.

Первый православный храм на побережье появился в 1858 году – тогда и возвели церковь Святителя и Чудотворца Николая и Мученицы Царицы Александры. Со временем количество религиозных центров росло – ещё один построили в Ницце на boulevard du Tzarewitch, а также в Ментоне, Антибе и Каннах.

О русской жизни

В конце 19 века повсюду стала распространяться реклама: людей пытались завлечь слоганами о русской аристократии, мол, вот, её представители останавливаются здесь и сейчас в этих отелях и номерах. Обыватель мог представить ту невероятную роскошь и разгул, которые доступны великим князьям в громадных залах с бархатными портьерами. И никак нельзя было не загореться желанием о собственноручной брони номера.

Слоганы не врали. Аристократии в лице русских и правда было достаточно. Мопассан, побывав в Каннах в 1888 году, высказывался, что «принцы!» были повсюду и на все вкусы – в хорошем настроении или плохом, большие или малые… Французский вариант «prince» соответствовал русскому «великий князь». Поезд, который отбывал из Петербурга и приезжал в Канны, называли в свою очередь «великокняжеский».

Светская жизнь в полной мере раскрывалась на вилле «Казбек», которая стала центром роскоши. Ею владел Михаил Михайлович, великий русский князь. Из-за напряжённых отношений с Александром III, он был вынужден покинуть Россию и жить между Францией, Англией и Швейцарией. А до этого князю удалось заключить морганатический брак, взяв в невесты внучку Пушкина.

Александр Михайлович, брат Михаила, рассказывал о своём визите в Канны с неоднозначным впечатлением, подчёркивая, что вилла «Казбек» — место для сбора многочисленных друзей родственника и его жены, к слову, красивой и обаятельной. Он отмечал, что раньше такое размеренное безделье напрягало бы его и даже злило, но теперь он вливается в их ряды.

О художественном наследии

Вилла постепенно стала пристанищем для беженцев из России – сам Набоков выразился об этом так: «Революция направилась переставлять мебель». Со временем и владельцев настигла смерть – тогда удалось сделать из ранее роскошной виллы многоквартирный жилой дом. Сейчас крайне редко можно встретить предложение о продаже недвижимости в этом секторе, но всё же иногда они появляются.

В 1937 году сам Набоков с семьёй в составе жены Веры и сына Дмитрия трёх лет проводил в Каннах летний сезон. Они разместились в съёмной квартире, как известно, на 81 rue George Clemenceau. Дом до сих пор остался целым, иногда там даже объявляют о возможности арендовать жильё, но конкретный номер квартиры, где какое-то время жило семейство Набоковых остаётся загадкой.

Канны стали роковыми для Набокова – между супругами начались любовные разбирательства, сам писатель признался, что питает чувства к другой женщине и после провёл чуть ли не самую худшую ночь в своей жизни (помимо той, когда умер его отец).

Новоиспечённая спутница Владимира Владимировича только ухудшила ситуацию, неожиданно появившись на пляже Plage du Midi, куда обычно ходили муж и жена. Тем не менее, появилась надежда разрешить невзгоды полюбовно, ведь Набоков осознал, насколько сильны и крепки его чувства к Вере – они-то не стоили ни одного мимолётного влечения. Вера и Владимир ушли, а девушка осталась… Вместе с ней остались и былые проблемы, а конфликт возлюбленных окончательно исчерпался. Впереди были 40 лет благополучия и взаимопонимания.

В осенний сезон Набоковы перебрались в Ментону, расположившись в гостинице Les Hespérides на 11 rue Partoneux. Здание отеля и сейчас вполне дееспособно – только теперь там не жилые апартаменты, а ресторан азиатской кухни или что-то вроде того. В этом легендарном месте Набоков дописывал «Дар» и общался с Иваном Буниным – тем человеком, с которым пришлось разделить место на пьедестале вечной памяти и легендарности.

В отличие от Набокова, который в тот период был только в начале творческого пути и искал жильё подешевле на Лазурном Берегу, Бунин мог позволить себе оседлую жизнь, с минимумом переездов. В течение многих лет Иван Алексеевич и его жена арендовали виллы в Грассе (городок недалеко от Канн, буквально на остроге Приморских Альп). «Тёмные аллеи» как раз были написаны на вилле Belvedere, где Бунин провёл больше всего времени, за художественный шедевр получив Нобелевскую премию. Борис Зайцев, будучи одним из друзей Ивана Алексеевича, писал о том, что в его душе оставил след Грасс и милая вилла «Бельдевер», на первый взгляд скромная, но открывающая невероятные виды на Канны…

Из Грасса Бунин любил отправляться в Ниццу, чтобы посидеть за стаканом с Марком Алдановым, его товарищем и местным жителем. Последний, к слову, тоже добивался успехов в писательском мастерстве и поражал Ивана Алексеевича настолько, что он сам посылал письма в Нобелевский комитет не один раз, требуя, чтобы Марка наградили премией в соответствующей области.

Григорий Адамович, поэт, вспоминал о трепетной любви Алданова к Ницце – она была просто чрезвычайной. Они с Марком Александровичем встречались в неприметном крошечном кафе на площади Моцарта, неподалёку был парк и дорогая гостиница с внушительными пальмами, но, по сути, ничего особенно привлекательного нельзя было найти. Тем не менее, Алданов был в восторге, риторически интересуясь, где ещё можно найти такой восхитительный вид.

Встретить на просторах Ниццы можно было и Чехова. Впервые оказавшись там, он остановился в Beau Rivage. Отель цел и сейчас, к слову. Но после, как только Антон Павлович стал ориентироваться в городе, он переместился в скромный Pension Russe на 23 rue de Gounod. На удивление, этот отель тоже не потерял своего вида за многие годы и работает в настоящее время под другим названием («Оазис»). Последние акты «Трёх сестёр» создавались там.

Чем всё закончилось

Русские на Лазурном Берегу отпечатались не только в исторической хронике, но и в бронзе – было возведено множество памятников легендарным людям. Например, памятник Бунину в Грассе, Дягилеву в Монте-Карло, Александре Федоровне¬ в Вильфранше… Что касается мемориальных досок, то и там запечатлелись важные лица. Две чеховские размещены в Ницце, снова же в Грассе можно повстречать бунинскую. В Вильфранше есть табличка, рассказывающая о возникновении местной биостанции благодаря таинственному Professeur Alexis Korotneff. Русское кладбище Кокад, размещённое в Ницце, также полнится множеством разнообразных табличек.

Особенной чертой Лазурного Берега можно назвать местный климат, который мягко сглаживает тот надрыв, который в обыкновении своём закладывается в аналогичные памятники.

Монументы гармонично вписываются в окружение, так, будто бы они появились естественным и безмятежным образом. Никаких мыслей о потерянной России не возникает, а наоборот появляется уверенность в неразрывности человека и страны – единой, а не «прошлой» и «настоящей». Мы видим, что это всего лишь русские люди, имена которых попросту странны для иностранцев. Нечто вроде Michel Michailoviych режет им слух, как и Aleksandra Fedorovna. Но разница в том, что кто-то жил раньше, а кто-то живёт сейчас. Не более.